««Меня мои строки ведут в автозак...»»

«Меня мои строки ведут в автозак...»

Меня мои строки ведут в автозак,
И каждое утро мерещится мне
Как люди по кругу скучают в слезах,
А я в это время валяюсь на дне.

Не то, что б кошмарный, но всё же кошмар
Меня ожидает в застенках,
Ведь там только гаснет культурный разгар,
И дохнет мечта на коленках.

Готов ли принять? Не готов, признаю.
Кончина, согласен, получше.
Но всё, что увижу, я вновь прожую.
Лишенье меня не задушит.

««Вот и стал я “хлебным крокодилом„...»»

«Вот и стал я “хлебным крокодилом„...»

Вот и стал я «хлебным крокодилом».
Это то, чего я так хотел.
Вкусен я, гусиным смазан жиром.
Оказался в окружении тел.

Я не тот, кем я хотел быть раньше,
Но итог, согласен, так хорош.
Становилось тесто моё слаще,
Вызывает вкус в глубинах дрожь

«Душа ожидает рассвет»

Душа ожидает рассвет 

Сколько прошло уже лет,
Душою тянусь я обратно.
Душа ожидает рассвет,
Что греет меня так приятно.

Сколько бы дней не прошло,
Я всё равно возвращаюсь,
К тому, что меня не спасло,
Но этим внутри восхищаюсь.

«Ледяные мозги»

Ледяные мозги 

Я колол черепа как орешки,
Я вкушал ледяные мозги.
Я охотился, снова ел в спешке,
Но не смог избежать я тоски.

Я вступал, покидал, возвращался,
Снова кушал мозги, отдыхал,
Ненавидел людей, возмущался,
А потом по ночам их прощал.

И сам я с головою не очень,
Потому я мозги колотил
И крошил черепа людям в очи,
А потом снова мозг проглотил.

И вот так я прожил свою юность:
Кушал мозг и крошил черепа.
Оттого ощутил я угрюмость:
Только череп, мозги — череда.

«Клиника»

Клиника

Добро пожаловать на цокольный этаж 
Моральных норм и социальных лестниц.
Свои частицы живо ты отдашь
Иль станешь жертвой наших околесиц.

Мы за предательства уродуем людей,
Им колем то, что варится в подвале.
Мы кормим их обломками костей.
Едой кормить, конечно, их не стали.

Мы здесь парализуем им лицо,
Ударами им ногти разбиваем.
А главного врача зовут «жнецом».
Таких мы чтим и любим, уважаем.

Мы вырезаем связки из колен,
Запоры лечим клизмой из зонта,
Здесь пациент не ведает проблем.
Мы здесь повалим бывшего кента.

Мы вырывали пальцы из суставов,
На раны людям лили кислоту.
Не выдержать здесь тысячи ударов: 
Как врач придёт — уже невмоготу.

Я терапевт забытого террора.
Я верен всем, меня кто смел предать.
Сказать могу себе я без укора:
Я враг людей. И должен я пытать.

Я кардиолог каменного сердца.
Его лечу киркой и через взрыв.
Иди же к нам, вступай в благое дельце.
Ступай вперёд, все милости забыв.

И что же ты удумал, человек?
Ты нас теперь, наверно, не предашь.
Не хочешь же остаться ты без век?
Добро пожаловать на цокольный этаж

«Я искал котят»

Я искал котят

Я искал средь обломков
Красивых котят.
Отыскал только вОлков,
Вернулся назад.

Подскажите скорее!
Где же стоит искать
Тех, кто душу мне греет?
Я готов их ласкать

«Этаж мирского.»

Этаж мирского.

Добро пожаловать в наш новый вестибюль!
Здесь будут рады чаем угостить.
Найти нельзя осколки старых пуль,
Здесь любят тортик, радости и жить.

Прошу тебя, ты не касайся стен!
Шпаклёвка может сыпаться на пОл.
Садись за стол, я мясо дам и хрен.
И не проси! Не дам я этанол!

Здесь хорошо: не мёрзнём, не дерёмся,
Наполненной посудой мы гремим,
Идём, живём... И просто мы смеёмся.
А как устанем — ляжем и поспим.

Не трогай стен! Не топай же ногами!
Посыпался красивейший ремонт...
Наполнилась вдруг комната морями,
И с полки полетел Костян Бальмонт.

И вдруг увиделось: как всё вокруг обычно.
Каркас из боли, мышц и старых вен.
Сиё любить весьма патриотично,
Как и кровавые следы в узорах стен

««Стихи писал, работал неустанно...»»

«Стихи писал, работал неустанно...»

Стихи писал, работал неустанно,
И в прозе горечи судьбы пронёс.
Но в обществе подобное престранно.
Остался я, альбом мой и утёс.

Я сквозь стихи любил и разбивался,
Смеялся над чертями в глубине.
Стихи писал и этим наслаждался.
И я живой. И что ты скажешь мне?

Я не простой, и, может быть, несложный.
Такой как есть, иного не дано.
Израненный, исколотый, тревожный.
Но я живой, зато я не говно.

««Мне было жутко, было так не всем...»»

«Мне было жутко, было так не всем...»

Мне было жутко, было так не всем:
Я жил с огромною печалию в грудине,
Что для стихов дала мне сотни тем.
Не знаю этой боли я родимей.

Пока шумел народ, я укрывался
В пыли бетонных стен и тишине.
И только так от праздности спасался:
Играл с самим собою в буриме.

И потому решил я отразиться,
Оставил я на Родине тесьмо,
Что вспоминается, колышется, резвится...
Я написал столь скудное письмо:

«Вперёд идём, свершается пророчество,
Но испытал я боль и одиночество.
Мы продолжаем строить наше зодчество.
И в этом я провёл своё отрочество»

«Я иногда...»

Я иногда...

Я иногда мечтаю быть как люди:
Дышать, гулять и навсегда влюбиться.
От этого мне явно не убудет,
Хотя сейчас хочу я лишь забыться.

Я иногда мечтаю быть как каждый:
Сидеть, скучать и создавать семью.
Но что со мной? Вопрос не очень важный.
В себе притАил горесть он мою.

Я иногда... О чём же тут базарить?
Я был никем, остался пустотой.
Начнёт вечор меня по новой гладить,
А я умру, оставшись лишь собой

«Потайной ход.»

Потайной ход.

«Добро пожаловать» — сказала тихо дверь —
«Я пряталась подолгу за обновкой.
Вокруг не очень, в общем-то, поверь,
Поэтому и скрыли облицовкой».

За дверью страшно: душно в тесноте,
Кровать, а в ней сидит уставший житель,
Который годы прОжил в темноте.
И таковой была его обитель.

Он сел на корточки на старую кровать,
Прикрыл лицо руками и заплакал.
И сколько ждал, продолжил горевать,
Все руки до ладоней исцарапал.

«Не в том моя вина» — она сказала —
«Не я пытала, резала, не я.
Я лишь в себе всё это содержала.
И в этом есть расслабленность моя?»

Заметно стало вдруг: вокруг иное.
Похоже на погост или больницу.
Здесь горький дым хватает за живое,
А боль людей закинула в темницу.

Решётка не смогла сдержать напора
Лучей грозящего и жалящего света.
За комнатой кровавого террора 
Увидеть смог вдруг лесенку в два цвета.

«Кустарник»

Кустарник

Есть среди живых растущих 
Форма жизни, что сперва
Ясной кажется для сущих.
Но забудьте те слова.

Знали ль вы, что сам кустарник
Может быть почти как глист?
Глист, конечно, не напарник,
Но такой же он фашист.

А ещё вы может знали,
Что в отличии от древ
Куст размноженный в начале?
В год он кормит сотни чрев.

Кстати, есть ещё немного:
По границам те идут.
Нет, не тем, и нет, не слога.
По лесным, и там живут.

«Бункер Водима.»

Бункер Водима.

Я зашёл сейчас в телегу.
Кто тут смелый? А, Водим.
Пишет мне, что хочет снегу,
Будто Омск неотразим.

Он сказал: «Устал, приелось,
Я решил со всем проститься.
Всем скажи, куда всё делось.
В бункер я решил спуститься»

«Этаж обмана.»

Этаж обмана.

«Добро пожаловать» — приветствовал этаж.
Он улыбнулся, только как-то странно.
Что не ступень, то дивненький коллаж,
Пропитанный печалью и обманом.

«Всё будет завтра, только подожди.
И всё пройдёт, и счастье будет с нами:
Падёт урод, вернутся к нам вожди.
И будем наслаждаться небесами».

И лишь дивился: в этом что-то есть?
Пожалуй, нет, ведь это не реально.
Два первых этажа вершили месть,
Особенно в страдании подвальном.

А это что? И что же будет следом?
В обмане долгом тянутся года.
И лишь взглянул, подИвился рассветом:
А если «завтра» будет навсегда?

«Этаж всплеска.»

Этаж всплеска.

Добро пожаловать, приветствую тебя!
Мы здесь проблем не видим и не знаем.
Живём мы жизнь, в себе её губя.
Покоя мы друг другу не прощаем.

Разгонишься иль в воду полетишь —
Итог один, забыты все печали.
Мы жители высоких страшных крыш,
Мы лишь на них проблемы забывали.

Когда внутри кипит адреналин,
От жизни остаются только думы,
Когда вот-вот опять умрёшь один,
Проблемы все нелепы и угрюмы.

А мы прожИли жизнь, забыв про страх,
Доили из себя гормоны стресса.
Чтоб не валяться сутками в слезах.
Такая вот у нас была завеса