«Этаж мольбы.»
Этаж мольбы.
«Добро пожаловать» — здоровался мужик —
«Мы есть потомки Адама и Хаввы.
Не каждый уж к покорности привык,
Ведь люди в большинстве своём лукавы.
Вставай же в ряд, садись за мной.
Молись, проси, покайся; ведай:
Лишь Бог способен дать покой.
Закончил, да? Сходи, обедай.
Мы все должны Ему во веки
Покорны быть, молить Его.
Нас ждут сады, текут в них реки —
Что лучше есть? Да ничего!»
Он сел за стол, налил воды,
Поставил стул, сажает рядом.
Он дал приборы, дал еды.
И завещал: «Не будьте стадом!».
Он был умней других, яснее,
Свободный, искренний душой,
Когда вокруг уж всё чернеет.
Он был таков, он был собой.
««Я понял однажды: я жутко боюсь...»»
«Я понял однажды: я жутко боюсь...»
Я понял однажды: я жутко боюсь
Женщин до боли испуга.
А жизнь не менялась: я также молюсь,
Ищу неизвестного друга.
Зато я богатый: храню я внутри
Любовь к очень милым зверушкам.
Их разве не любят? Ты лишь посмотри,
Как дёргает кисонька ушком.
«Джигит.»
Джигит.
Я зубами рвал чужие лица,
Вырывал я зенки из орбит.
Не смогла поймать меня темница,
Потому что классный я джигит.
У меня лошадка, пара сабель...
Я крутой, что можете сказать?
У тебя ладони, пачка вафель.
Воробья хоть можешь оседлать?
Я крутой. Я езжу на лошадке.
А кто ты? Глотай скорей мой меч.
У тебя ублюдские задатки,
Я тебя заставлю в землю лечь
От того, что верую немало,
Не плевал на нормы, этикет.
Подавился педик моим калом.
Я принёс на Родину рассвет.
««На могилах павших анархистов...»»
«На могилах павших анархистов...»
На могилах павших анархистов
Зацветает поутру сирень.
Пролетает коршун в небе чистом,
Падает на памятники тень.
Не покрасит кто-нибудь оградки,
ЗабытА идея в головах.
Льётся дождь, и сожжены тетрадки...
Пляшет плесень на гнилых костях.
Что бы ни было, устанется страдать.
Посетят могилы днём лучистым.
Сколько боли можно отыскать
На могиле павших анархистов?
««Меркнет луч последнего рассвета...»»
«Меркнет луч последнего рассвета...»
Меркнет луч последнего рассвета,
В горький плац обрушились мечи,
Сокрушается от траура планета:
Хоть реви, хоть громко закричи.
Но поднялось войско грозовое:
Встали в ряд шеренги по дворам.
Отстоять обещано родное,
Что собакам, людям, даже нам.
Засверкали каменные латы,
Знамя войска в небе поднялось.
Слышен глас, и двинулись солдаты,
Им сражаться долго не пришлось.
Умалил в противнике грех силы,
Проклят Богом мерзостный тиран.
Прокололи лёгкие рапиры,
Шелестел на Родине бурьян.
«Перерыв на кошку.»
Перерыв на кошку.
Вы, наверное, устали,
Новый день опять прожив.
Потому, чтоб не упали,
Объявляю перерыв!
Подивитесь, посмотрите:
Кошечка легла в гамак.
Китикетом угостите
(За углом универмаг).
Не прекрасно ль? Это чудо!
Может что-то лучше быть?
Прикупите ей посуду,
Ей оттуда надо пить.
««Знаю я, что так бывает...»»
«Знаю я, что так бывает...»
Знаю я, что так бывает:
Надоело всё читать.
И морали донимают...
Нужно людям отдыхать.
Оттого решил поведать
О вторжении одном.
Расскажу я, что же делать...
Было всё весенним днём:
Расцветали вишни снова,
Солнце грело... Благодать.
Улыбались всем просторы,
Люд наш начал отдыхать.
О таком писал когда-то,
Но об этом — никогда.
Так что, добрые ребята,
Не рубите провода.
Вы читайте, ждёт вас дальше
То, чего ещё не знали.
О таком, быть может, раньше
Люди даже не читали.
Утро, небо голубое...
Не знакомо это вам?
Согласитесь же, родное.
Но покоя я не дам:
Резко небо задрожало,
Люди в панике стоят,
Мимо девка пробежала,
Но при этом дети спят.
«Посмотрите!» — слышен некто —
«В небе что-то поднялось!»
Людям страшно, ищут смекту:
Расслабляться не пришлось.
Над горОдищем согретым,
Как ребёнок катаклизма,
Поднялась с другой планеты
Вдруг огромнейшая клизма.
Донеслось из жуткой груши:
«Люди, вам не сдобровать!
Не оставлю здесь я суши,
Вам придётся погибать!».
Люди в страхе: что творится?
Разве землю не спасти?
Говорят: «Пора проститься.
Ты за всё меня прости».
Стала клизма раздуваться,
Люди стали убегать.
Каждый в силах распрощаться,
Хоть не хочет погибать.
Но в такое верить сложно:
Вышел некто из толпы,
И, поверить невозможно,
Произнёс по две мольбы,
А затем взглянул с угрозой
И свирепо он сказал:
«Одолеешь?» — встали в позы,
Дальше парень промолчал.
«Ну давай!» — сказала клизма,
Стала та стрелять водой.
Стала молвить афоризмы,
Хоть была совсем тупой.
Но пацан не бЫл придурком:
Он скрывался от воды.
Бегал, прыгал — было жутко,
Клизма видела следы.
Но в один момент прекрасный
Парень прыгнул высоко
И нанёс удар опасный,
Клизму вдруг разорвало.
Он её проткнул сердито,
Злобно стал её бранить:
«Это клизма? Ты — корыто!
Будешь здесь, зараза, гнить».
Стала та просить пощады:
«Ты помилуй, человек!
Убивать меня не надо,
Буду я спокойна век!»
Но не верил ей мужчина.
Он продолжил разрывать,
Приговаривал: «Свинина!
Будешь ты на дне лежать!».
Поняла вдруг та зараза:
Не получится сбежать.
Потому, подёрнув глазом,
Та решила разузнать:
«Признаю, силён пацанчик,
Но кем будешь, кто же ты?»
Паренёк взял одуванчик,
Вспомнил все свои мечты...
«Я — защитник сей планеты,
Моё имя вам не знать.
Прежде я встречал рассветы,
Мне хотелось только спать.
Я — обычный, нет подвоха:
Жил обычно, был простым.
Трезвенник, не выпивоха,
Не пускаю в небо дым.
Ты пришла, к чему же биться?
Что хотела получить?
Не смогла ты сохраниться,
Смог тебя я победить».
Отвечала та плачевно:
«Был ты прав, я так глупа.
Проклинала каждодневно,
Не туда свела тропа.
Виновата, зря напала.
Я — разгульница планет.
Где ещё не пропадала?
Ах, меня ужасней нет!»
С этим вздохом клизма вздулась,
Грушу вдруг разорвало.
Жидкость к выходу рванулась,
Дух у клизмы отняло.
Поломался носик клизмы,
Люди вышли — сразу в пляс.
Было то горой цинизма:
Свин не ведает указ.
Победитель же спокойно
Без геройства, хвастовства
Сей покинул город гнойный.
“Там„ — сказал — “мораль мертва„.
««Гуляет люд, сжигая кислород...»»
«Гуляет люд, сжигая кислород...»
Гуляет люд, сжигая кислород,
Он пьёт вино под праздные романсы.
Кого ни взять — любой средь них урод,
Приверженец проклятого альянса.
Но ведь не вечно будет хорошо —
Сомкнутся же когда-нибудь их веки?
Любой падёт, настанёт суд большой.
И кто из них — не видит Божьи реки.
Пропил свой дом живущий под соседству,
В подъезде торч со стоном клеит ласты,
Другой сидел ещё по малолетству —
Проклятые для общества балласты.
«И вот я уже ухожу.»
И вот я уже ухожу.
Честно, уже надоело бродить,
Искать где-то что-то родное.
И в целом, к чему мне вообще слово «жить»?
Оно уже слишком простое.
Я помер бы рано, я б умер один,
Но жить обречён, к сожаленью.
Я выпил б отраву, но пил я хинин,
Бесился я с собственной тенью.
А что продолжать? Тут понятно уже,
Что вдаль я, увы, не гляжу.
Закинул я в пасть лишь немного драже
И вот я уже ухожу.
««Я всё любил, дрожал, молился...»»
«Я всё любил, дрожал, молился...»
Я всё любил, дрожал, молился,
Стоял, просил, искал покой.
Затем в ошмётки я разбился,
Но вот сейчас уже живой.
Остынет кровь, и слезет кожа.
Глаза замрут, затем в мороз.
Как долго жил? Вчера, быть может.
Сегодня же гниёт мой мозг.
«Холтер»
Холтер
Долой морали, я даю свободу.
Я вам решил немного рассказать,
Как избегал на теле своём воду.
И стоит вам об этом почитать.
И кто побрал, что всё вот так случилось?
Но не без Господа оно произошло.
Его решением тогда сиё вершилось:
Пять электродов на душу легло...
Такое названо поганым словом «холтер».
Такое я носил не в первый раз.
Поган мне стал уже родимый фолдер,
Но лишь сейчас уведомил я вас
«Великан и дурачок.»
Великан и дурачок.
Не лежи на клаве, киса!
Это комп, я в нём сижу.
Поработал, миску риса,
Вот пойду и полежу...
Ты чего, мой кот, ну что же?
Ты зачем порвал диван?
Был диван из эко-кожи,
Ты его порвал, тиран.
«Дорогой дневник, всё ясно» —
Бросил шерсти он клочок —
«Мой хозяин — он ужасный
Великан и дурачок».
«Людей не люблю. Котят люблю.»
Людей не люблю. Котят люблю.
Я не знаю большего разврата,
Чем средь женщин, в принципе людей.
Мне побольше нравятся котята:
Мне они не скажут, что злодей.
Я люблю котят, они крутые.
А людей я также не признал.
Все котята точно золотые,
Человек же только огорчал.
Всех котят... Да я писал такое.
Я пишу весь день сейчас одно:
Что котёнок, значится, родное,
Человек же — падшее говно.
«Уродовал любовью.»
Уродовал любовью.
Привет, родная! Долго ты ждала.
А ты всё краше. Да, я ошибался.
Помню я, меня ты назвала
Кем-то странным. Зря я убивался...
Я себя поправил, посмотри:
Здесь себя я даже изувечил,
И себя я правил изнутри.
Больно ли? Да не сыскать наречий.
Вот и здесь: смотри, тут кости нет,
Для тебя же стал я мягкотелым.
И погас в глазах моих рассвет,
Мой зрачок уж стал прозрачно-белым.
Ты чего? Ты правда не ждала?
Посмотри, как весь я расслоился.
Ты куда? Зачем же ты ушла?
Без тебя я, кажется, разбился.
Я таков: изранен, одинок.
Ты ушла. А я облитый кровью
Ждал тебя, и в этом мой порок.
Я себя уродовал любовью.