«Толпы пехоты.»

Толпы пехоты.

Юность смоет сигаретный дым,
Жизнь окажется в погубленном постпанке.
Кто хотел остаться молодым,
А кто нет — и всех их сбили танки.

По сердцам любых почти людей
Проходила толпами пехота.
Кто бы был – да хоть ты сын свиней –
И тебя задела это рота.

Раны скроются за длинным рукавом,
Шрамы никогда не заживают.
Мы расстанемся когда-то с тем двором,
Где сердца у юных расцветают.

Календарь окажется в пыли,
Нас сменяет новое колено.
Сквозь туманы всех нас прогнали,
Потому что стары мы — проблема.

Этих тоже ждёт тоска и грусть,
Участь такова не нам одним.
Суждено так всем, тогда и пусть
Юность смоет сигаретный дым.

«Сказ о говне.»

Сказ о говне.

Ты хоть расплачься, не остановить
Рассказ, который писан моей кровью.
Не истери, а сядь. Воды подлить?
Тебе поведаю я это и с любовью.

Ты не запомнишь то, что я скажу,
Но помнишь мой понос и капли крови.
И даже повторить тебя прошу,
Ты мыслишь о говне одном коровьем.

Говно и срань. Иное не расскажешь,
Но даже так я слушаю рассказ.
Постель на вечер тихо ты заправишь,
И про говно расскажешь мне свой сказ.

«Эксгибиционизм.»

Эксгибиционизм.

Здесь люди одеты, но я здесь раздет,
И нет, не причём тут расстройства.
Во мне наступает огромный рассвет,
Нет поводов для беспокойства.

Я душу раздел, я вам всё показал.
Не трогай, а только гляди ты.
Для тех, кто не видел — я всё записал,
Хоть кадры немного размыты.

Не столько я друг, потому что искусство
С меня не просило харизмы.
И сколько людей я увёл от распутства 
Путём эксгибиционизма?

«Господь исправит.»

Господь исправит.

Я помолюсь, меня покинет зипка,
Усядусь я, и резко я пойму:
Всё так и есть, сегодня ты – ошибка.
И я тебя в нормальность не верну.

Хоть верю я, тебя Господь исправит,
Но не сейчас, и точно не со мной.
Тебе твоё ни счастья не прибавит,
Тебя твоё не сделает живой.

Я знаю сам, что будешь жить неплохо,
Но я не буду рядом никогда.
Уже не и́здам томного я вздоха,
Пока поймёшь, что ты была – беда.

Ты будешь жить, но ты не прочитаешь 
Моих стихов, что писаны тебе.
Создашь семью, детишек нарожаешь...
Наполнишь красками свой тоненький мольберт.

И в школу двинется когда-то твой ребёнок,
И вечерком попросит он помочь 
Стихи учить. Поможешь — твой потомок.
Неважно даже, сын там или дочь.

Откроешь ты книженцию большую
Увидишь там меня, стихи мои.
Заплачешь ты, уверен — это чую.
И если силы есть, то ты живи.

«Коты Безымянного.»

Коты Безымянного.

Именами звать не буду –
Безымянного коты.
Те валялись, верю, всюду,
Знают многие сады.

Что чернее — тот побольше.
Что белее — на траве.
Я бы грел таких, быть может,
Если был бы чуть живей.

«Я не хочу превратиться в устройство.»

Я не хочу превратиться в устройство.

Я хочу превратиться в устройство,
Чтобы был интересен я всем,
Чтобы в люди не нёс беспокойство,
Обсудить мог бы тысячу тем.

Охренеть! Кто в такое поверит?
Да я срал на подобное, знай.
Пусть меня перфоратор просверлит,
Я останусь таким же, прощай.

Я такой! Удивляешься, глупый?
Твои дети меня будут чтить!
Раскроши о бетон свои зубы,
Так не сможешь меня укусить.

Я в стихах раскрываю большое,
А кто ты, расскажи мне, дерьмо?
И тебя мне задеть за живое,
Будет стоить немного... Ничто!

Я вас всех презираю: продали 
Вы за деньги и честь, и народ.
Для чего вас подолгу рожали?
И я счастлив, что каждый умрёт.

Кто читает сейчас — не жалеет,
Кто читает потом — я горжусь.
Ваши души вулкан не согреет,
А на вас посмотреть я стыжусь

«Сладостных надежд.»

Сладостных надежд.

Мои силы быстро иссякали,
Потому что был в кругу невежд.
На меня давно не возлагали
Ни бремён, ни сладостных надежд.

И со мной годами не общались,
Потому я стал вести отсчёт 
Тех людей, что раньше улыбались,
А сейчас никто их не зовёт.

Потерялись люди, все отбились
От родного, тёплого крыла.
Мои реки снова не разлились,
Оболочка снова померла.

Мне бы стать другим, я был бы счастлив.
Хотя так живётся не в отврат,
Мои очи горестно погасли,
Не сыскали в стенах те услад.

««Я ведь если даже напишу...»»

«Я ведь если даже напишу...»

Я ведь даже если напишу,
Ты читать подобное не станешь.
Лучше я о пальцы затушу
Пыл души, его ты не убавишь.

Ну допустим, будет и про то
Малый стих, что будет вдруг прочитан.
Соглашусь, что сам я не святой,
Но зато не был развратом тискан.

Я ведь если даже напишу,
Без любви, на гневные мотивы,
Всё равно тебе не расскажу,
Не нужны подобия сатиры.

Я ведь если даже расскажу,
Посмеюсь, а после всем на ушко 
Позабыть такое попрошу,
Потому что вам оно не нужно.

««Извращенец жаждет унижений...»»

«Извращенец жаждет унижений...»

Извращенец жаждет унижений,
Быть обплёванным, обосанным толпой.
Что дурак? А ищет тот почтений.
Кто умней – тот ищет лишь покой.

Для чего вам яркость и контрастность?
Не даёт та пищи для ума.
Пищу даст лишь только беспристрастность,
Всех иных коснутся жернова.

Я искал, скажу, совсем иное,
Потому что я покой нашёл.
Я искал прекрасное съестное,
Я вареников немного приобрёл.

«Охота на детей.»

Охота на детей.

Не пускайте детей по ночам 
На ночёвки, гулянки и пьянки,
Иль придётся искать по врачам
И в отделе подписывать бланки.

Я признаюсь: веду я охоту,
Вырываю кишки и глаза.
И по пятницам, утром в субботу,
Даже если бушует гроза.

Я охочусь, сдаю детей в рабство,
Продаю их на органы, ем.
Я на прибыль устроил убранство,
Что меня не стесняет совсем.

Я детей разрубаю на части,
Это очень, поверьте, смешно.
Не бывает приятней напасти,
Чем в ребёнка засунуть бревно.

И бывает, в печах их сжигаю,
В мочевой им паяльник ввожу,
Так ещё и всё это снимаю.
Проходите, отец, покажу!

Иногда отрубаю им руки,
Иногда заливаю пропан...
Наконец-то запомните, суки:
Не пускайте детей по ночам!

«В космосе вдвоём.»

В космосе вдвоём.

Вы когда-то были астронавты.
Только вы сумели уцелеть.
Суждено дивиться на ландшафты
Или вместе тихо умереть.

Экипаж не выдержал пожара,
Вас же сохранить смог фюзелляж.
Избежали лютого кошмара,
А внутри уж отмер экипаж.

Не спасут, не сможете связаться,
Вы останетесь надолго здесь одни.
Час пришёл: с землёй пора прощаться.
Над Европой гаснут фонари...

Вы внутри, вокруг пустые очи.
Предлагаю вам создать семью.
Что в ином? Стучаться что есть мочи?
Не услышит центр ту мольбу.

Будьте счастливы: последние минуты,
Вы столкнётесь с хладом за бортом.
Ты её улыбкою укутай,
Ты ему скажи, что вы вдвоём.

Кислород закончится, умрёте,
Иль запасы кончатся совсем.
Ещё год, увы, не проживёте.
Вы остались в космосе ни с чем.

«Дрон разорвал.»

Дрон разорвал.

Вы знаете сами, что Шуги не будет.
Он умер вдали, его дрон разорвал.
Его больше нет. Он стихов не намутит.
И с кем он вообще в той дали воевал?

Был рядом товарищ, он выше по чину,
Он тоже туда, их двоих уже нет.
Никто не успел перебраться в машину.
Окончился бой, не наступит рассвет.

Сгорели останки, а в беленьких тучах
Пробился участок — гроза облаков
Разрушил печаль, опускается лучик.
А Шуга, по факту, ведь жив и здоров.

«Чудесные края.»

Чудесные края.

Ты как захочешь – лишь оповести,
Я покажу тебе чудесные края:
Вон там река в лучах зари блестит,
А там коза (как жаль, что не моя),

А там, смотри, тот домик что писался 
В стихах моих по многу-многу раз.
Ты тоже в них (прости, что издевался)
От локонов до сих бездонных глаз.

А здесь кончается родимое мне место,
Где я впервые в пятницу стоял.
А здесь я гнил, ломались кости с треском,
Вот здесь в себя я вновь вгонял металл.

И здесь же я в стихах тебя припомнил,
В своей родной пещере за столом.
А всё моё останется на Волге,
В пещере мы с тобой не заживём.

««Латиница сменяется потомком...»»

«Латиница сменяется потомком...»

Латиница сменяется потомком,
И движутся народом языки.
А время давит горестным обломком:
Могилы всех уже недалеки.

И сложно не сказать, что русский — целый.
На нём пишу, на нём и говорят.
Хоть в нём ещё имеются пробелы,
Его народы движут и живят.

Но кто ты сам, читатель неизвестный?
Уверен ли, что знаешь свой родной?
Ты мог учить, но выбрал ты заместо
Миганье, шум, попойки, алкоголь.

И всё ты мог, и в целом даже можешь.
К чему слова? Построй скорей дворец
Из ро́дных слов, что ты узнать захочешь.
И помни впредь, что старость — не конец.

««Я убил безнравственную шлюху...»»

«Я убил безнравственную шлюху...»

Я убил безнравственную шлюху,
Отрубил ей руки, а в глаза
Показал ужасную разруху,
А теперь везу её в леса.

Не имел я дел с подобным сбродом,
Потому что я дышу другим:
Я дышу моралью и свободой,
А у этих в лёгких только дым.

Я громил культуру оборванцев,
Ненавистных мне я доводил.
Я иду с большим кровавым ранцем,
Потому что много я губил.

Я любил людей когда-то может,
Но сегодня должен убивать.
Пусть меня хоть дважды уничтожат,
Я устав не стану предавать.