«Тюльпаны.»

Тюльпаны.

Даже если сяду, то поймаю 
Я решётку ржавую рукой,
Потому что я не забываю
Тот обет, в котором есть покой:

За любою тягостной тяготой
Наступает лёгкость, так всегда.
Потому и занят я работой
Отразить любые здесь года.

Я не тот? Сошлите хоть куда-то,
Всё равно когда-то все умрут.
Повторить могу ещё стократно:
И в снегах тюльпаны прорастут.

Прорастут и там, где я надолго,
За забором, в пыли и снегах —
Объяснять уже не вижу толка,
Знаю я: Господь развеет страх.

«Пятно.»

Пятно.

Я ненавижу мир и своё тело,
А способен ли ещё любить?
С моих улиц чайка улетела.
Мне так хочется кого-нибудь убить.

Я писал бы многое о свете,
Но во мне, походу, он угас,
Целиком, а не на треть от трети.
Я устал. Прошёл мой лучший час.

Я думал всё, что ниже не бывает,
Но главой пробил я снова дно,
И перо стихов не высекает,
Ставит лишь кровавое пятно.

«Всё моё.»

Всё моё.

Всё моё: увы, не отрекаюсь.
Всё, что было ранее, со мной.
Хоть я на частицы распадаюсь,
Всё моё. Я всё несу с собой.

К сожалению, нельзя перекроиться,
Стать нормальным, прошлое стереть,
В деревнях забытых тихо скрыться
И на всё, что ныне, не смотреть.

Как ужасен мир, что мной построен.
Можно ли отсюда убежать?
Точно нет. И я, пещерный воин,
Обречён с наследством воевать.

Всех винил, а сам я был всех хуже,
И теперь на долгие года
Я душой истерзанной простужен.
Вот такая вышла череда.

«Если Господ мой Милостив.»

Если Господ мой Милостив.

Если Господ мой Милостив, всё же,
То должна затянуться та рана.
Если Господ мой Милостив, может
Я достоин хотя бы полграмма?

От зимы же отходят деревья,
Согреваются в норах зверьки,
Соловьи же поют свои трели
И находят свой свет мотыльки,

То тогда ведь я через боли
Должен буду по новой восстать,
Без порезов и ран, без мозолей,
Буду должен опять процветать.

««Я прощу коту хоть все порезы...»»

«Я прощу коту хоть все порезы...»

Я прощу коту хоть все порезы,
Шрамы на лице и на руках.
Да и всё: пусть будут и абсцессы,
И большие раны на щеках.

Я прощу изодранные ноги,
Исцарапанный до вороха диван 
И обои рваные в берлоге —
Но коту не свойственен обман.

А людЯм? Простить могу немного,
Ничего. Вина лежит на вас.
Я уйду с котом в свою берлогу,
Ожидать грядущий Судный час.

««Вы никогда не желали детей...»»

«Вы никогда не желали детей...»

Вы никогда не желали детей,
Но вы их рожали с тоскою ночей.
Родили немало: уже не считать,
Зачем было столько народу рожать?
А вы их любили? Такого не знаем.
Любой, что ни есть, был для вас нежелаем.
Так вот, что скажу вам, останки чертей:
Любой педофил любит ваших детей.
Побольше чем вы: он даёт им конфеты,
Ошибки не помнит, даёт им советы.
А вам я советую гнойность убить,
Затем научиться потомков любить

«Котята-конфетки 2.»

Котята-конфетки 2.

Котята. Конфетки. 
Мне очень-очень грустно.
Я выпил бы таблетки.
Ведь мне всё также пусто.

Щенята. Как плюшки.
Мне очень-очень жалко.
Укроюсь у опушки
Лоскутным одеялком.

И птички. Повидло.
Разрезы на сосудах,
Ужасно мне обидно:
Погряз в печали грудах.

Бобры. Карамельки.
Хочу забыть, что знаю.
Все бронхи на тарелке,
Я всех их вынимаю.

И рыбки. Зефирки.
Плыву в свою могилу.
Насквозь пробиты дырки,
Не чувствую я силу.

Зверушки. Прекрасно.
Скорей меня заройте.
Жить дальше. Опасно?
Уйду я, вы позвольте.

««Ты не знал, каков ответ бывает...»»

«Ты не знал, каков ответ бывает...»

Ты не знал, каков ответ бывает.
Ты позволил многое себе,
Но дай Бог клинок мой засверкает,
Я тебя нарежу в «Пралине»,
Как торты, бывает, нарезают,
И такое точно есть во мне.

Ты не думал, шёл вперёд с враждою,
Но нас больше. Думать — не твоё.
Вновь мы позабавимся игрою,
От тебя оставив ничего.
Я клинком тебя побеспокою,
Знай же впредь: всё переплетено.

«Я горжусь!»

Я горжусь!

Я горжусь! Держу в своём канале
Я прекрасных, нравственных людей.
О разврате диком те не знали,
Не жевали проклятых горстей.

Этот месяц — наш, не криводумов.
Так давайте дружно, за столом,
Осуждать проклятых толстосумов.
Рад за вас, мы вместе не умрём!

««Я писал стихи уже о всяком...»»

«Я писал стихи уже о всяком...»

Я писал стихи уже о всяком,
Больше тысячи уже я написал,
Покрывал себя уставшим мраком,
От всего, увы, не процветал.

Посетить врача уже пора бы,
Только денег, честно скажем, нет.
Значит пусть дрожат ещё шалавы,
Ведь идёт за ними мой скелет.

Я писал такое, что мне стыдно,
Вроде всё такое удалил.
Да, писал. Согласен. Мне обидно,
Что такое в прошлом сочинил.

А теперь о чём же я слагаю?
На такое лучше не смотреть.
Что не стих — так сразу «помираю».
Я хочу стихами души греть.

«Уедем в никуда.»

Уедем в никуда.

Давай уедем вместе в никуда,
Позабудем всё и всё отпустим.
Было раньше плохо — никогда
Не предамся этой вечной грусти.

А давай забудем всех родных,
Неродных туда же мы опустим.
Напишу об этом новый стих,
Не предамся снова этой грусти.

Улетим с тобою в никуда,
На созвездие пылающей Венеры,
Пока сзади варится вода,
Принимаются приятнейшие меры.

«Я здесь самый мерзкий.»

Я здесь самый мерзкий.

Люди — гниль, а здесь я самый мерзкий,
Найти таких ещё не удалось.
Я гнилостный, я гадостный, я резкий,
Себе признаться в этом мне пришлось.

Но в тех, кто ближе был, я видел души,
Получше и прекраснее моей.
Но их цинизм давно меня уж глушит,
И становлюсь я с каждым днём слабей.

Но я прошёл ступени от разврата
До верхних гор, хотя я камнем вниз
Упал в тот день на дно, затем обратно
Хотел залезть наверх — оборвались.

«На молитвенном ковре.»

На молитвенном ковре.

Я лежал
На молитвенном ковре,
Я дрожал.
Что на это скажешь мне?
Я бежал.
От приевшихся людей.
Я упал.
Не осталось и костей.
Я писал.
Что теперь осталось мне?
Я сгорал
На молитвенном ковре.

«Сохнут вены.»

Сохнут вены.

Почему израненные люди
Так боятся чистой теплоты?
От неё нисколько не убудет,
Не теряют люди высоты.

Я узнал ответ и был расстроен:
От тепла бежит быстрее кровь.
Я сижу один, я неспокоен.
Пожалел врагов зачем-то вновь.

От тепла быстрее сохнут вены,
А от холода кончина отстаёт,
Отступают мелкие проблемы,
Дальше жизнь, хоть медленно, идёт.