««С детства слышал я от мамы...»»

«С детства слышал я от мамы...»

Слышал с детства я от мамы,
Что цвета нельзя мешать.
Но котята лечат травмы,
Нужно лишь их постирать.

Посмотрите: две тут кисы,
Вместе все, в одной воде.
Крепко дружат (кисы близко),
Вот бы было так везде.

Замечательно, котята!
Я хотел бы быть таким.
Вы хотели бы, ребята?
Я хочу, но стал большим.

«Не будет иначе.»

Не будет иначе.

Прекрасные очи, красива душой,
Но знаю я точно: не будет иначе.
Уверен всегда: я останусь пустой.
Но что же тогда это значит?

Не будет усадьбы, не будет зари,
В которой мне пламенный лучик
На ухо нашепчет: «Живи и твори!»,
Не будет кустов и колючек,

Не будет посуды, не будет окна,
Балкона, кладовки и кошек.
Не будет тебя, и не будет меня,
Лишь горы оторванных бошек.

Я точно уверен: надолго я так,
Уверен: не будет иначе.
Надолго останусь забытым в местах,
Но всё же, а что это значит?

«Мармеладный червь.»

Мармеладный червь.

Среди всех червей я один мармеладный.
Других не найти, я один лишь такой.
Агаровый червь, а размер мой громадный,
Доволен я тем, что могу быть собой.

Других не дано: нет аналогов в куче,
Потому что один я такой мармеладный.
Мой запах разгонит уставшие тучи.
Я весь мармеладный. И очень приятный

«Сижу на лестнице.»

Сижу на лестнице.

Сижу на лестнице. А что я там забыл?
Тут дышится не очень-то приятно.
Я как-то ел и там себя излил
(Я не хотел, подобное — отвратно).

Да ну, зачем? Пойти бы мне домой.
Устал сидеть, а рядом люди ходят.
Но здесь я есть. И здесь я есть живой.
И здесь со мной чужие не повздорят.

Вот я сижу. Хочу держать котят,
Хочу я дыню, ножик и мохито.
Хочу лишь жить. Не нужен мне разврат,
Ведь прошлое почти уже забыто.

Да не, пора. Пора идти вперёд.
Ведь здесь сидеть не очень-то практично.
Но лестница все горести сотрёт,
На лестнице ужасно романтично.

«Бисквит спит.»

Бисквит спит.

Эй, не шумите! Постойте, прошу,
Тут кемари́т мой бисквитик.
Чаю сегодня я не предложу.
Да успокойся ты, нытик.

Спит мой бисквит. Колыбельную пой.
В смысле не хочешь, паскуда?
«Ты не вернёшься отныне домой» —
Сказало прекрасное блюдо.

««Терапия — дорого и сложно...»»

«Терапия — дорого и сложно...»

Терапия — дорого и сложно.
Всё терпеть — закончится землёй.
С мёртвой точки сдвинуть невозможно 
То, что натворили мы с собой.

Некомфортно с белою вагонкой,
А в пещере хочется пропасть.
Наслаждаюсь я кровавой шконкой,
Режет руки мне гнилая страсть.

Не хочу дышать убогим прошлым,
Но вперёд смотреть уже я не могу.
Я живу. И мне ужасно тошно.
Я один остался на кругу.

«Тень растений.»

Тень растений.

Темнота поглощает остаток лени.
Тело укрылось в кругу растений,
Что перед вечером, заместо прений,
На моё тело бросают тени.

Сон растворился в кислотных буднях,
День начался‌ и ушёл за горы.
Я, неизвестный, усталый путник,
Слышу пустые одни разговоры.

Маски спадают и с треском на пол.
Друг? Оказался заклятый противник.
Жизнь превратилась в кровавый раствор,
Чудо ушло, а остался могильник.

Историю пишут, а правду сотрут.
Обман затмевает надежду на солнце.
В глазах человека блестит изумруд.
Отрава по венам по новой забьётся.

Я обещаю, что вместо забвений
Сам помогу, подниму всех с коленей.
Только я выйду из плена растений,
Что бесконечно бросают тени.

«Ядерная зима.»

Ядерная зима.

Все боятся ядерной зимы,
Голода и холода без края.
Все боятся вечной тишины,
От реальности обычной убегая.

Сами видят те одну тоску,
Этой правды не осознавая.
И почёта нет еды куску,
Но боятся голода без края.

«Ругаться умеешь?»

Ругаться умеешь?

Ругаться умеешь? 
Послушай, дружок иль паскуда,
Вражду меж людей завсегда ты посеешь,
Но правда берётся откуда?
Представь ты себя: ты в пещере сидишь,
Но вдруг появляется некто.
А кто он такой? На него поглядишь,
А сердце покроется пеплом.
Ты — в страхе сидишь, а он говорит:
«К тебе меня по́слал Всевышний».
Ты весь испугался, зрачок твой дрожит,
А он к тебе тянет вдруг книжку.
Ты сам испугался. Ты прыгнул бы вниз,
Разбился бы с криком о землю.
Ты был бы ничтожен, а он не завис —
Его потому и приемлю.
Хоть ты его враг, но ты знаешь его,
Даст блага ему пусть Всевышний.
Ты сам из себя, уж пойми, ничего.
А далее слово излишне.

««Легко сказать: “Ничтожество тупое„...»»

«Легко сказать: “Ничтожество тупое„...»

Легко сказать: «Ничтожество тупое»,
Но тяжело признать с своём враге 
Прекрасное, красивое, живое,
Нести ему цветочек в кулаке.

Легко сказать обидное, конечно,
Но тяжело пытаться и понять.
Сидеть вокруг, общаться так неспешно,
И пару строк ему насочинять.

Легко задеть, унизить и глумиться.
А можешь ли иначе поступить:
Лишь жить собой, гулять, всего добиться 
И все обиды прошлые забыть?

Я расскажу тебе, ты не услышишь.
Я напишу, надеюсь, ты прочтёшь:
Пускай сейчас меня ты ненавидишь,
Но после ты когда-нибудь поймёшь

«Поймаю комету.»

Поймаю комету.

Запомни, храни: я с тобою всегда,
И если так надо — поймаю комету.
Тебе улыбнусь я совсем уж слегка 
И будем встречать мы с тобою рассветы.

Неважно совсем, где мы будем в тот миг,
Забудь же про всё, потеряли маршруты.
Я в сердце твоё без усилий проник,
Теперь жду рассвет, ожидаю минуты.

Что будет? Не знаю, но честно, я рад:
Я рядом, мы где-то, и стёрты границы,
Убита печаль, завершён снегопад.
Открылись другие, родные страницы.

Забыты враги, за спиною руины,
А я утопаю в прекрасных глазах.
Пусть кончится всё, опустеют витрины,
Но буду я счастлив, оставлен мой страх.

С тобою всегда — лучше это запомнить.
А если придётся — поймаю комету.
Хотелось бы эту строфу мне размножить,
Но жаль, не могу: наступил пик рассвета.

«Обращение к милым котятам.»

Обращение к милым котятам.

Ох, мои милые котята!
Я жду когда вы вернётесь ко мне.
Будем мы вместе бороться с развратом
Снаружи и в корне, вверху, в глубине.

Милые котики, мама сказала,
Что вы придёте когда-то толпой.
Верю я ей — мне она обещала.
Так что я жду всех котяток домой.

Милые котики, где же вы, где же?
Годы прошли, а вас нет и всё нет.
Мысль о вас меня снова изнежит.
Где вы, котята? Где вы, мой свет?

Мама сказала, что сильный уж дождик,
Вас потому не выводит гулять
Мамочка-кошка, её так тревожит,
Что под дождём вы начнёте хворать.

Милые кисы! Просите у мамы
Одеть на вас красные дождевички.
Будем мы вместе крушить океаны,
От педерастов оставим клочки.

«Могли родиться лучшие»

Могли родиться лучшие 

Могли родиться лучшие, попроще.
Но вот Господь решил, сейчас я здесь.
Я был не тот: противен и заносчив,
Я недостатков проклятая смесь.

Да кто угодно быть мог, но не этот...
Но раз живу, то значит, всем назло.
Я вырос в тьме израненным поэтом,
И это лишь тогда меня спасло.

««Я руками вычерчивал литеры...»»

«Я руками вычерчивал литеры...»

Я руками вычерчивал литеры,
А из них составлялись слова
О моей неизвестной обители,
Я их всех ненавидел сперва.

Но затем в моих старых заметочках
Стали бурно писаться стихи
О свободе и пальмовых веточках,
О знакомых и яркой любви.

Но теперь обречён я надолго 
Высекать их по буковкам вечером,
Меж собою их связывать проволокой,
И мне кажется, это навечно.

Только здесь я нашёл утешение,
Не смогли мне родные помочь.
Я для строк опасаюсь забвения,
А они не хотят идти прочь.