«Кровавым фонтаном.»
Кровавым фонтаном.
Я хочу быть кровавым фонтаном:
Расплескать из сосудов по стенам
Что течёт по сосудам усталым.
Обречён жить с одною проблемой:
Мне Господь подарил очень много
И ума, и рассудка... Всего.
Дал Господь мне прямую дорогу,
А не дал лишь всего одного:
У меня нет ни сил, ни желаний.
Знаю всё: что как надо менять,
Но никак не найду я стараний.
Сил хватает лишь только скучать.
Сам утратил я силы в печали.
Всё бы мог — не хватило во мне
Моих сил, мои руки устали.
Я остался в своей голове.
«Обращение всемирному правительству от лица тёплых лучей рассвета и подписчиков.»
Обращение всемирному правительству от лица тёплых лучей рассвета и подписчиков.
Они твердили: избранная нация!
А сами Бога предали, за что?
А мы идём на них с кровавым ранцем
И для голов огромнейшим мешком.
И кто помазанник? Бежите от ответа,
Ведь править миром — сложное дельцо.
Не будет вам ни счастья, ни рассвета,
Пока живёте вы с златым тельцом.
Пройдёт заря, и будем мы в зените,
И знаем мы: не кончится наш пик.
От наших рук вы яростно бежите,
А в них кинжал из воздуха возник.
Возьмёт восток Голанские высоты,
Нью-Йоркский полк возьмёт своё величество,
В Ираке свет омоет все красоты,
Умрёте вы, всемирное правительство
«Вернётся справедливость.»
Вернётся справедливость.
Я точно знал: вернётся справедливость,
Я до сих пор уверен лишь в одном:
Ответит Бог оставившим стыдливость
Ужасным пламенем, пылающим огнём.
Здесь даже не нужна красноречивость:
Таких бы я руками рвал живьём.
Вознёсся кто — ударится о грунты,
Кто их любил — начнёт себя жалеть.
Не будет больше той кровавой хунты,
Ведь будут все предатели гореть.
Они умрут, раскрошатся их зубы,
Восстанут вновь — и вновь увидят смерть.
Но на земле такого не бывает,
Хоть изредка и дует чёрный ветер,
Что медленно живое облучает,
И дарит людям чувство скорой смерти,
Затем он с лиц все лоскуты срывает.
Такой удел у всех, больные черти.
«Бережен и чуток.»
Бережен и чуток.
Мне доверяют то, чего я не достоин,
Но в ответ я бережен и чуток.
Этим я немного недоволен,
Но тяну подобный промежуток.
Я вершил главой чужие судьбы,
Лишь себе не смог в тот день помочь
И в меня вошли большие прутья.
Их не в силах слать куда-то прочь.
«В убогие тучи.»
В убогие тучи.
Возьми мою руку, взлети в небеса,
Меня потяни за собою.
Омой мне водицей холодной глаза,
А я себе раны омою.
В убогие тучи лети, как стрела,
Меня не забудь ты в низинах.
Я рядом с тобою. Тоска померла.
Она подорвалась на минах.
Лети в атмосферу, поближе к звезде,
Нам будет ужасно комфортно.
О нас не узнают, исчезнем везде,
Себя придавая лишь формам.
Лети, всё под нами, сейчас мы живём.
В высотах с тобою не страшно.
Пусть встретит граница защитным огнём,
Теперь абсолютно неважно.
«Чёрный браслет.»
Чёрный браслет.
Я помечен чёрным браслетом,
Вызывает он ужас и страх.
Я надену его пред рассветом,
Его нити увижу во снах.
Как возьмусь я за поручень — дико,
Потому что им виден узор.
Их глаза искажаются криком,
Хотя те не ведут разговор.
На браслете чуть больше десятка
Элементов, что связаны нитями.
Что на них? Человеку — загадка,
Не поймут тот узор эти жители.
На браслете сверкает на белом
Надпись чёрного-чёрного цвета.
Эта надпись мне душу огрела,
Для людей не найдётся ответа.
«Я жду на станции метро.»
Я жду на станции метро.
Я вечно жду тебя на станции метро,
Где нам уже неважно, всё равно,
Что будет завтра, после, через год —
Ведь поезд наш стремится лишь вперёд.
Я жду тебя меж рельсами под вечер,
Меня найдёшь за рейкой путевой.
Наш долог век, но, к счастью, он не вечен.
Я буду там, усталый и живой.
Скрипят о рельсы старые круги,
Трещит о корпус ветка на заборе,
А вместе с ней трещат мои мозги,
Согретые в отравленном растворе.
Я жду тебя на станции метро,
Где нам уже немного всё равно
Где были мы, какое били дно,
Ведь было всё наверно так давно.
«У подножья урановых гор.»
У подножья урановых гор.
У подножья урановых гор
В караулах всегда беспокойно.
Возведи хоть огромный забор,
Но солдата душа будет знойна.
У подножья урановых гор
Вечно бродят шахтёры немые,
Что ведут небольшой разговор
Лишь когда задохнутся от пыли.
У подножья урановых гор
Не бывает приятного ветра,
Лишь бывает изрЕдка укор
От солдата, покрытого пеплом.
У подножья урановых гор
Обсуждается мало ничтожно,
Только лишь обсуждается вздор,
А любой диалог будет ложным.
Бесконечно застряли в грязи:
Кто ни есть — тот маньяк или вор,
Всё раскроется, только спроси
У подножья урановых гор.
«Он ещё не знает.»
Он ещё не знает.
Это ёж. Ещё не знает.
Он малыш. И он ежок.
Это ёж. Он презирает
Всех, кто рвёт свой передок.
Ненавижу я проклятых
Шлюх, продажных, дурачков.
Я ежей люблю. Котята
Держат свет моих зрачков.
«Бездомный.»
Бездомный.
Я вроде здесь, где раньше был рождён,
Где был воспитан, вскормлен и обучен
Всему, что знал, но я изнемождён,
А надо мной чернеют в небе тучи.
Я в доме том, где был ещё ребёнком,
Что мне всегда, всегда принадлежал.
Где ночью я на одеяле тонком
Ночами тихо, беззаботно спал.
Но я не там, и здесь меня не ждали.
Я понял вдруг: ни дома, ни семьи,
Лишь острые осколки от печали,
Что режут руки тонкие мои.
Остался я бездомным сиротою:
Ни матери, ни крова, ни отца.
Один лишь я. И кто теперь со мною?
Не знаю ни начала, ни конца.
«Станция «Турист»»
Станция «Турист»
К чёрту всех, я еду к краю света,
Забытый всеми гадкий эгоист.
Моя душа ужасно разогрета
Девкой, что на станции «Турист».
Я её придумал, но мне пофиг:
Кто-то должен близок со мной быть,
Уложить останки мои в гробик,
А затем меня уже простить.
Мне плевать: я еду за ограды
К выдуманной девушке один.
Нет прекрасней сердцу той услады,
Чем горящий красным куст малин.
К чёрту всех: не может быть иначе,
Должен я создать начальный лист,
Что меня тоскою озадачит –
Еду я на станцию «Турист»
«Старый лев.»
Старый лев.
У старого льва выпадают все зубы,
Сточились клыки, не осталось когтей,
Смеются над этим одни душегубы,
А лев не снимает уж мяса с костей.
Охоты не будет: наш лев уже старый,
Не сможет поймать антилопу в прыжке.
Он дышит печали тоскливым нагаром,
А сам отдаётся тоскливой тоске.
Он больше не сможет отведать добычу,
Его истекает расцвета черёд.
Теперь он старик, и в таком же обличье
Он должен прожить ещё пару невзгод.
Мы стали такими убогими львами:
Мы были пожаром, сейчас мы в тоске,
Её описать невозможно словами.
Не можем поймать мы частицу в броске.
««Я бездумно режу свою кожу...»»
«Я бездумно режу свою кожу...»
Я бездумно режу свою кожу,
Только чтобы с крыши не упасть,
А идти по краю невозможно,
Когда рядом зубы точит пасть.
Я покрылся шрамами от лезвий,
Не всегда держал я рукоять.
Я иду, шатаюсь, но я трезвый.
Всё-таки пытаюсь устоять.
Устоял. Остались только шрамы.
Значит нужно только продолжать
Двигаться к спасению со швами,
Что меня пытаются держать.
««Умрёт ли кто, иль кто-то будет жив...»»
«Умрёт ли кто, иль кто-то будет жив...»
Умрёт ли кто, иль кто-то будет жив —
Глаза народа даже не шатнутся,
Не чувствует он горечи прилив.
Бывает даже хочет улыбнуться.
Для вида все тоскуют и ревут,
Сидят на кладбище с толстенною оградой.
Но кончен день: вот-вот они уйдут,
И может даже смерти будут рады.
Умрёшь и ты, и я, любой из нас —
Не будет каждого когда-то человека.
Так помни же единый наш Наказ:
Хоть кем ты был, по сути ты — калека.
Господь велел нам чтить и понимать,
Что люди все когда-нибудь уходят.
И оттого не хочется страдать,
Ведь многое другое нас заботит:
Мольба и шум, молитва, вечерок —
Уйдёт любой, останется потомок.
Прижат к нам ствол, мы — души на замок,
Ведь наш завет понятен, прост и чёток:
Душа велит идти куда нельзя,
А разум наш обязан препираться.
Не с нами кто — простите, не друзья.
И всем придёт черед с собой прощаться.