«Личный замок»

Личный замок

Я без границ и вне рамок,
Один слоняюсь без цели.
Хотел иметь личный замок —
Имею номер в отеле.

Я вроде дома, но лишний,
Я вроде жив, но скорее
Я обитатель жилищный,
Душа моя лишь чернеет.

Её бывать — не бывает,
Она жива? Я всё выдумал.
Внутри меня умирает,
Что когда-то я выдвинул.

А боль сменяет рассветище,
А утро снова касается,
Как будто утро — лишь женщина,
Просто сейчас притворяется

«Внуки репрессий.»

Внуки репрессий.

Мы наследники грустного времени,
Мы несём за собою репрессии,
Расселённые силою теремы
И горячий осколок агрессии.

Всё ушло, но остался осадок,
Как осталась печаль над Россией.
Всё ушло — нам достался упадок,
А народ, к сожалению, лживый.

Мы потомки предателей Бога.
Отрекись — не стереть тебе явь.
Да хоть ты отпили себе ногу,
Всё равно ты их сын, хоть лукавь.

Мы потомки безжалостных пыток...
Это всё не ушло никуда,
Никакой это не пережиток —
Всё, что было, теперь навсегда.

Мы потомки ужасной печали,
Мы потомки кровавых агрессий,
Мы себя никогда не встречали,
Мы потомки кровавых репрессий.

«Я — сирота.»

Я — сирота.

Я — сирота. Но рос в семье когда-то,
Хоть после от меня бы отреклись,
Ведь стал я раненым в душе своей солдатом.
Лишь солнце просит утром: «Улыбнись!».

Я был в семье когда-то чьим-то сыном,
Но после понял: это — не семья.
Сгорел весь я, останки стали дымом.
Иду вперёд, хоть даже нет меня.

Я сирота. Чужой в кругу учёных.
Зато себе я сам интеллигент:
Я проклял всё, теперь в кругу почётных,
И был прекрасен яркий тот момент,
Когда отрёкся я от всех ошибок
И сам Господь велел мне в руки взять
Что ниспослал. Был кончен мой убыток,
И я себя вдруг начал превращать
В противника разврата и кибиток,
Я вышел в путь, я начал освещать.

«Капля чуда.»

Капля чуда.

Я уже не жду большого чуда,
Ни принцесс, не сказочных краёв,
Ведь в такое верить я не буду,
Объяснить? Боюсь не хватит слов.

Я уже не стану космонавтом,
Не придётся космос бороздить,
Наслаждаться сказочным ландшафтом
И в стальной коробке просто жить.

Я уже не жду в гостях бельчонка,
Что подарок в руки передаст,
Потому что я убил ребёнка,
Потому что я теперь балласт.

Я уже не верю в эти сказки,
Я уже обид не позабуду.
Но скажу я прямо, без опаски:
Всё ещё я жду хоть капли чуда.

««Плевать на тех, кто ересь молвит...»»

«Плевать на тех, кто ересь молвит...»

Плевать на тех, кто ересь молвит,
И хоть заглушен я в толпе
Уверен я: Господь исполнит
И будем мы в том страшном дне.

И пусть воскрикнут громким хором,
Что Бога нет совсем нигде,
Но знаю я, скажу с укором:
Господь наш есть, но не везде.

Скажи, что хочешь — я не слышу,
Твой голос лишь раздастся звоном,
Ведь в книге Господа я вижу:
Господь возвысился над Троном!

«Цветовые гаммы.»

Цветовые гаммы.

Гаммы цветов разъедают рассудок,
Раны в груди заживают годами,
Жить мне осталось не более суток,
Чувства внезапно не стали словами.

Маршруты к вагонам, что старят людей,
Думу об утре вести заставляют.
В то утро хотелось поесть поскорей,
А всё, что найдёшь — только лишь забавляет.

Всё по кругам, не скажу ничего:
Гаммы цветов разъедают мозги,
Всё повторится, вокруг никого
Все мы живём под давленьем тоски.

«Покаяние прокурора»

Покаяние прокурора

Был в одном селении
Человек вне времени.
Что ни день — работа,
Праздник иль суббота.

Знал почти любой закон,
Защищал отчизны трон.
Обвинял в растлении,
Смерти, преступлениях.

Вышел он под козырёк,
Бросил в урну свой бычок,
Холод был у его ног.
Вдруг он начал монолог:

«Я всю жизнь был прокурором
И в суде, за разговором,
Рушил жизни всем подряд.
Вот я стар, я жив. Но рад?

Был ли этот виноватым?
Обвинил его в растратах,
Жизнь окончил он в петле
На неправильной тропе.

Этот точно не насильник,
Тоже умер — кипятильник
Сунули в него тюрьме.
Дело явно здесь во мне...

Нет проигранного дела —
Все я выиграл, всё имел.
Но зачем? Чего хотел я?
Слишком поздно я прозрел».

«Человек бывает разным.»

Человек бывает разным.

Человек от природы так падок,
Потому нам приходится впредь
Не забыть: человек всегда гадок,
И его исправляет лишь смерть.
Да и он от рождения шаток,
И такого кто хочет терпеть?

Человек допускает оплошность,
И такое всегда будет с ним.
Не всегда осознает возможность 
Обернуть все страдания в дым.

Человек, зачастую, в убытке,
Кроме тех, завещал кто добро.
Остальные — лишь рваные нитки,
Или может быть хуже — дерьмо.
За собою он тащит пожитки,
Хотя сам он ужасен, пятно.

Человек же бывает и славным,
И таких завсегда ты найдёшь.
Не всегда он бывает забавным,
Иногда вынимает он нож.

А ножом он сметает проклятых,
Тех кто предал себя и Закон.
Но обычных простит виноватых,
Если Истину видит он в нём.
Для Неё начищает он латы,
Для Неё лишь одной мы живём.

«Пустота.»

Пустота.

Пустота не предполагает наличия
Хоть чего-то в душе и внутри.
Пустота не имеет обличия,
Потому на неё не смотри.

В пустоте затеряется каждый —
Не имеет значений, кто он,
Потому что уже всё неважно,
Если душам так хочется в сон.

Нам досталась она по наследству,
Ведь так было у наших отцов.
Нас растила она с малолетства,
Описать — не найти уже слов.

Мы родились с большими глазами,
Только мы углядеть не смогли:
Из хорошего — только мы сами.
Пустота нас разъест изнутри.

«Я срать хотел на ваш указ.»

Я срать хотел на ваш указ.

Тиран кричит, тиран визжит,
За ним идут — земля дрожит.
Всё потому что я — джигит,
Меня боится простатит.

И я прошу запомнить вас:
Я срать хотел 
На ваш указ,
На ваш наказ
И на всех вас!

И я, народ, скажу всем вам,
Что мы идём по головам!
Тирану верить — стыд и срам,
Таков закон предписан нам.

«Цветные революции.»

Цветные революции.

Мы выросли быстро, 
Ведь мы рождены
В эпоху цветных революций.
Рассудком мы чИсты,
Им мы снабжены,
А наши ручьи только бьются.

Сгорели года, отшумела листва,
А значит подходит столетье
Больших перемен, что идут от костра
И бьют засидевшихся плетью!

Решётки ржавеют, повозки гниют,
Восходит новейшая эра.
На наших руках остаётся мазут,
Прогреется двигатель сферы.

Мы выросли быстро,
Ведь мы рождены
В эпоху цветных революций.
Погибли фашисты,
Дворцы сожжены,
А наши враги разобьются!

«Gjvjubnt»

Gjvjubnt

Rnj vj;tn? cgfcbnt? z d cnhfiyjq ,tlt?
Rnj d cbkf[? ds vyt gjvjubnt/
Gkfytnre yfqnb yt vjue z ybult/
Xnj ltkfnm& Ds vyt gjlcrf;bnt/

Z ;
cnrj pfcnhzk? gjvjubnt crjhtq?
Cnb[b yt vjue yf fyukbqcrjv/
Yfqnb ,s fqnbiybrf d njkgf[ k.ltq?
Yfqnb? gjljpdfnm r ct,t ,kbprj/

Lf ult ;t gkfytnrf& B rfr vyt gbcfnm&
Nhfyckbnjv& Xbnftncz gkj[j/
Yf 'njv [jxe z cdjq cnb[ j,jhdfnm/
Rfrjq ;t? eds? ytev
[f/

«Мне школа не понравилась...»

Мне школа не понравилась...

Повариха обижает,
А сам мальчик ведь неплох,
Но его не уважает,
Утверждает, что он лох.

Зла желает, как не стыдно!
Плохо кормит пацана.
Оскорбляет. Как обидно!
Я, увы, огорчена.

Настя, браузер, ты видишь?
Нажимай сюда скорей.
Настя, срочно, Настя, слышишь?
Мальчик стал уже взрослей.

«Путешествие бездомного.»

Путешествие бездомного.

На Савёловском рынке торгуют
Табаком, электроникой, водкой,
Да и там же в погонах ликуют —
Там дела превращаются в стопки.

Поезд мчится изношенной цепью,
Освещая вперёд перегон.
Новостройки сменяются степью,
Только слышен ужаснейший звон.

А в Казани красиво бывает...
Там и кормят всегда высоко,
А ещё там душа отдыхает,
Я ещё там дышу глубоко.

Застучали о рельсы колёса,
Открывается снова видок.
Проводница оглянется косо,
Потому что жую я платок.

В Самарканде историй немало,
Там тепло и уютно душе.
На него погляжу я устало
И по новой сломаю клише.

Задрожали на сцепках вагоны,
Оказался я снова в метро.
Оглянулся — одни перегоны.
А другого, увы, не дано.

Что про Омск говорить я бессилен,
Я не стану скрывать, не в курсах.
Но отчасти и сей город дивен,
Его кто-то касался во снах.

Тамбур дышит прокуренным смрадом,
В туалетах мигает табло,
Остановка. И снова услада!
Я по новой спускаюсь в метро.

Разливается бурно Фонтанка,
Здесь когда-то поэт-драматург...
Да и к чёрту... Я сяду на санки,
И увижу большой Петербург.

Поезд едет куда-то, не знаю.
Я объездил уже много мест,
Но свой дом уже не созерцаю,
Но я знаю: вагон меня съест.