«Пропущенный расстрел.»
Пропущенный расстрел.
В своём бытье я мало что успел:
Смеялся я, и бился, и страдал,
Но даже на свой собственный расстрел
Чего таить, увы, я опоздал.
Сначала опоздал на приговор.
Хотел в суде ругаться — было поздно.
Но мне заочно пишет прокурор
Мой смертный лист, что в душу смотрит грозно.
Апрельским утром начался четверг
И было сыро, холодно, но ясно.
Но я забыл, нечаянно отверг...
Я не пришёл. Мне горестно ужасно.
Конвой был бюрократией рождённый,
А потому решил — ну нет, так нет.
Писал тогда сержант неугомонный
Событий тех придуманный портрет:
Был якобы и сделан первый выстрел,
Я якобы укрылся от него.
Второй пошёл в глиссаду, вбился чисто —
И наземь я — в бумаге таково.
Заочно признан мёртвым человеком.
Я в целом жив, но умер я давно.
Я доказал, но суд лишь дёрнул веком —
Мол умер ты, а дальше всё равно.
Теперь ни помощи, пособия, зарплаты,
Семьи, друзей, работы и житья.
Убит я был испорченной гранатой,
Минуты за секундами крутя.
«Общество, уснувшее с ангиной.»
Общество, уснувшее с ангиной.
Отрекаясь от всех заблуждений,
Оказались оставленным стадом.
Не имеющим тех убеждений,
Что по мнению всех иметь надо.
Разошлось наше стадо миру,
Значит, стада уже не бывает.
Остальные же бесятся с жиру
И о нас ничего вспоминают.
Мы остались там, куда лежали
Все дороги наши от людей.
Мы остались там, где нас не ждали.
Все мы отделились от зверей.
А теперь не знаем что же будет:
Раньше были мы одной общиной,
А теперь одни. И кто разбудит
Общество, уснувшее с ангиной?
«Работаем бездумно.»
Работаем бездумно.
Я устаю, бывает очень сильно.
Найти решение — сложнее, чем себя,
Но кое-что попало в мой мобильник:
Работаем, как сложится судьба.
Работаем не много — бестолково,
Бездумно, без решений, без души,
И устаём от этого мы снова.
Поэтому ты памятку держи:
Ты устаёшь от всякого бездумства,
Отсутствия системы, перемен.
Так устаю и я, и люд искусства.
А трудишься с умом — так без проблем
«Рефлексируя ночами в самой бездне...»
«Рефлексируя ночами в самой бездне...»
Рефлексируя ночами в самой бездне
Возникают только скучные потоки:
Как найти покой и как исчезнуть,
Но задумал я убить пороки.
Незадача есть: я свыкся с ними.
Стал порочен быт и каждый взгляд,
Даже стал ужасно схож с другими:
Словно то не люди — снегопад.
Но оттого ли дурно на уме,
Что нас всегда дурное окружает?
Дурное есть. В округе и во мне.
Оно везде, и это поражает.
Тут два пути: бороться только внешне,
А также исправлять пойти других.
Хоть знаю я, что не людей безгрешных,
Но есть удар, что мне пришёл под дых:
А людям нравится, что всё по жизни гадко.
Готовы те терпеть любую боль,
Упасть бы лишь. Поэтому и падки —
Им нравится посредственная роль.
Но если не менять — придёшь туда же,
Менять попробовать — разбить себя внутри.
И что решить: вот это очень важно.
Решить не в силах с ночи до зари.
«Я тщетность понял с малых лет...»
«Я тщетность понял с малых лет...»
Я тщетность понял с малых лет,
Пытался рвать свою я цепь,
Но задрожал грудинный свет —
Не смог клинок достигнуть чрев.
Я как тогда: сейчас хотел,
Но всё не так в конце концов:
Остановил. Не ради тел —
А ради Господа миров.
«Кухонная исповедь.»
Кухонная исповедь.
Чайник закипит на нашей кухне,
Я обоим что-нибудь налью.
Не зелёный — значит, не протухнет,
Долго слушай исповедь мою:
Мы когда-то были так далёки,
Как баран и космос, как звезда
И мои уныленькие строки.
Как примат и вышки, провода...
То, что было дальше — оба знаем.
Что осталось в прошлом — это тайна,
Но её сегодня облачаем,
Горяча она необычайно.
Я прошёл от космоса к низинам,
Я прошёл от низа до небес.
Видел я людей, подобных псинам,
Видел я и тех, кто с неба слез.
Я страдал и плакал, я смеялся.
Но хочу поведать не рутину,
Что поведать ранее боялся:
Видел я тебя и сквозь пучину.
Через время, боли и слова,
Миллионы строк, моих тетрадок,
Виделся мне домик и трава.
Этот вид был кладезью, не жалок.
Видел я тебя, казалось мне...
Было ли такое? Не уверен.
Слышал я твой голос в тишине,
Слышал стук и лязгание двери.
Описать не очень-то и нужно,
Да и чай, наверно, твой остынет.
Может это ты, а может в лужах
Блик колёсных пар в осеннем дыме.
«Я так красив, когда меня не видно...»
«Я так красив, когда меня не видно...»
Я так красив, когда меня не видно,
И голос мой прекрасен, коль молчу.
Глаза горят? Закрыты, очевидно.
Полезен я, когда не хлопочу.
Я весь горю, когда на землях стужа,
Сияю я, когда сияет тьма.
Красив внутри, уродливый снаружи.
Хотя наоборот... Всегда чума.
Но вне себя я тоже существую,
Внутри же точно есть, я снова рад.
Я есть в своих стихах — я повествую.
Я есть авторитет-протекторат.
Ни там, ни здесь — ни холодно, ни жарко.
Не вышел ни туда и ни сюда.
Не депутат, лежу я не под лавкой...
Да кто я есть? Солярка иль вода?
«Дуэль с клоном.»
Дуэль с клоном.
Перчатка брошена. Мы меряем шаги.
Взглянул на небо снова секундант,
Заплакал он, уставу вопреки.
Метель, позируя, поправила свой бант.
Я посмотрел противнику в лицо:
Он вроде враг, а вроде очень близкий.
Измыслил я: «Убью, и день концом.
А миловать — обычай крайне низкий».
Но в глаз мой резко бросилась деталь:
Мой враг стоит, и словно это клон —
Такой же взгляд, такая же вуаль...
И стойка та, и тот же мой наклон.
В себя стрелять так страшно нелегко,
Что я решил отвлечься — ожидаем.
А секундант почешет кулаком
Свой твёрдый лоб — жесток и несгораем.
Такой, как я — уже один в один.
Тут все почти как я, к чему стреляться?
Стоим втроём в тени нагих рябин,
Готовимся мы с клоном распрощаться...
За тот момент сказал мне секундант:
«Стреляешь первый ты. Прошу, прицелься».
А я стоял и думал про сервант,
Он торопил, кричал: «Скорей осмелься!»
А право выстрела я так и пропустил,
И вот направил дуло старый недруг.
В тот час свинцом насквозь меня пробил,
Чиня мне боль, проблемы, вечный недуг.
И там я пал на топтаном снегу,
Где я б проснулся где-то в декабре...
Но фразу «я тебя уберегу»
Уже никто не скажет в ухо мне
«Разбитый мечтатель.»
Разбитый мечтатель.
Не пора поведать ли народу
О герое в духе типажа,
Что с собой свести пытался счёты,
Прыгнув без записки с этажа?
Он как вы: мечтателен и дерзок,
В чём-то наглый, в чём-то очень тих.
Он как я: прислужник ему мерзок,
Любит быть живым среди живых.
Он в мечтах прекрасным быть пытался,
Дуру ждал свою немало лет.
С этим всем он больно попрощался,
Сохранив в себе немалый след.
Он и ждал. Но был я где-то близко,
Потому на ухо передал
Содержимое придуманной записки,
Что когда-то сам я создавал:
«Ты живёшь не жизнь, а топчешь грёзы,
Как и все — такой же идиот.
Только всё — не мягенькие розы,
А никто поутру не придёт»
«По морозу в поликлинику.»
По морозу в поликлинику.
По морозу я топчу дороги,
Не таю — обыденно, один.
Только нет раздора и тревоги,
Больше веских нет для них причин.
Я иду к врачу, что непривычно,
Болен я не сильно — лишь пустяк,
Колется мороз категорично;
Но я рад: живу не просто так.
Не ходил в места, где мне противно.
Лишь болел, лежал и крепко спал.
Самолюб, хоть это не взаимно,
Я болел. И так я отдыхал.
Многим жизнь не кажется весёлой,
Хоть кутёж, жена и деньги есть.
Вас спасу от боли и раскола:
Вы хоть раз попробуйте болеть.
«Точка невозврата.»
Точка невозврата.
Совершенство — точка невозврата;
Недоступная гигантская гора,
Достижимая по Времени Расплаты,
Где ни боль — то выкрики «ура!».
Не достичь той точки совершенства
Без большой борьбы с самим собой.
Значит, нужно биться с малолетства,
Проводить без боя вечный бой.
Очевидно — верха не достигнуть,
Нам его лишь могут даровать,
Если к бою сможем мы привыкнуть
И научимся с собою воевать.
«Мой страшный зверь.»
Мой страшный зверь.
Не возвращайся больше никогда,
Мой страшный зверь, а если пожелаешь,
То жри любых, да жри все города,
Но больше ты меня не пожираешь.
Не подходи, уйди к себе во тьму.
Ты сыт по горло юной моей кровью,
Приник давно ты к горлу моему,
Пытался лик прикрыть мой пеленою.
Уйди же ты, давно ты был согрет
Моим горячим соком из сосудов.
Притихни же, живи ты как аскет,
Твори не боль, твори же только чудо.
Но как захочешь — можешь убивать.
Мочи любых, меня, прошу, не трогай.
Нет сил во мне, пропитана кровать
Бензином, кровью, пылью и тревогой.
«Рукожоп.»
Рукожоп.
Я магистр кухонного дела.
Мне себя кормить — уже отрада.
(Кухня слишком быстро почернела...
Видимо, готовить мне не надо.)
Я магистр труб и трУбной сварки —
Мне пустяк заняться этим днём.
(Не могу уйти я без помарки:
Затопил соседей я говном).
Я магистр дерева и стружки —
Запросто могу собрать я стол.
(Без очков, оправы, даже дужки —
Получил опилкой в глаз укол).
Я магистр речи, так и льётся.
Ладно, признаю любой я стёб.
Объяснять, наверно, не придётся:
Я, друзья и братья, рукожоп.
«Ничего не нужно.»
Ничего не нужно.
Ничего не нужно, если будет
Всё таким ужасным без тебя.
Даже пусть друзья меня осудят...
Нет друзей, сложилась так судьба.
В общем, скажем так: ничто не нужно,
Если буду дальше я один.
Если потону в кровавой луже
Без тебя и счастья, без общин.
Ничего не нужно. Или дальше:
Я готов уже залезть в петлю,
Если жизнь уже не станет краше —
Я себя так просто удалю.