«Я Родине стыдливо улыбаюсь...»

«Я Родине стыдливо улыбаюсь...»

Я Родине стыдливо улыбаюсь,
Она вины моей не признаёт.
А я иду, тихонько наслаждаюсь...
Когда же твой рассвет уже придёт?

Здесь хорошо, есть место для покоя
Высоких чувств и красочных стихов.
Я не отдам родного вам без боя.
Сруби одну — взращу по сто голов.

Я вглубь смотрю: веду тебя за руку
По улицам родных больших краёв.
Вхожу в дома с улыбкой и без стука,
А мой товарищ — добрый богослов.

Когда-то в прошлом силой подчинённый,
Прошедший пытки, казни, геноцид,
Взойдёт когда-то он освобождённый!
Придёт весна и небо заблестит.

«Я просидел на подоконнике немало...»

«Я просидел на подоконнике немало...»

Я просидел на подоконнике немало:
Вдыхал пары, дышал, а после спал,
Укрывшись настоящим одеялом,
И спал как лес, как будто так устал.

Ловил укор, ловил чужие взгляды,
Ловил я и прохожих в объектив.
И рад я жить, и большего не надо,
И рад тому, что ныне тоже жив.

«Как дама бросит томный взгляд в толпу...»

«Как дама бросит томный взгляд в толпу...»

Как дама бросит томный взгляд в толпу,
Так джентльмены ахнут, рукоплещут.
Идут за ней — окажутся в аду,
По взгляду разбегутся нити трещин.

Как джентльмены будут все гореть,
Один останется на лоджии бесшумно.
Он не пошёл — он знал, что будет смерть.
А остальные ринулись бездумно...

И вот один остался джентльмен,
Из портмоне он вывалит записку.
Вручить не смел — боялся он проблем,
Терпеть не мог он резвости и риска.

Вручить хотел, решимость накопил,
Потом подумал — к чёрту эту даму.
У адских врат глашатай протрубил,
Куют в оковы всех его жандармы.

Но джентльмен не стал идти туда.
«И слава Богу!» — выдохнет он громко.
Как все вокруг исчезли без следа,
Остался он один стоять на кромке.

«Мой главный интерес.»

Мой главный интерес. 

А мне неинтересны поэтессы,
Как окруженье дам в любом числе,
Ведь есть во мне другие интересы —
К примеру, поминутно ярко тлеть.

Но главный интерес мой в человеке,
Мне нравится искать что там внутри,
Хоть он и труп, хоть может он фельдъегерь —
Хранит он что за полками витрин?

И есть такие люди, где есть образ,
А больше нет ни грамма, даже слов.
А есть и те, чей дОрог каждый возглас.
Люблю людей смотреть я от основ.

«Псина ступает немытыми лапами...»

«Псина ступает немытыми лапами...»

Псина ступает немытыми лапами
В чистый как снег ковролин.
След остаётся и слюни закапали,
Я наблюдаю один.

Как будто я видел: грязной пятою
Топтали постели князей.
Глазки её покрывалом закрою.
Вид не достоин очей.

Грязная псина ступает в постели 
Немытыми лапами резко.
Псина позорит, кошмарит без цели,
А я оскверняющий фрески

«Экран на чердаке.»

Экран на чердаке.

На чердаке и душно, и темно,
Закатным светом выжжена душа,
Как будто на льняное полотно
Небесной кровью капали спеша.

Шумит широкий ламповый экран,
Сигнал к нему и не был подключён.
Но если есть, то значит Богом дан,
А если нет — то кем-то поглощён...

Уродливые круг ходили долго —
Под старым домом дружный хоровод,
Где главный тот, что страшный парень с чёлкой,
А слабый тот, кто разумом живёт.

Крошились зубы, если говорил, —
Уродливый не просто был уродлив, —
Он слово шум, экран ли породил?
Бесчувственный, безнравственный, безвольный 

Уроды стали биться в наши стёкла!
Предметы быта в шум летят, как пробки,
Вокруг глазниц лицо уже засохло.
Из шкафа тянет тряпки и коробки.

Всё в шум могло остаться в том экране,
Он всех тянул на смерть, тянул нас вглубь.
Исчез стакан, истёрлись его грани,
Из самых тех, казалось, крепких рук 

Меня экран тянул, — он беспощаден, —
Но я ногой ударился в панель,
А он потух. Погасли кнопки сзади.
Упала внутрь шёлковая дверь.

«Обведённый мелом.»

Обведённый мелом.

Я стал стричься короче в три раза,
А потом стал гулять между делом.
Есть такая известная фраза:
«Человек, что обвёл себя мелом».

Но простите меня, я не честен:
Если я этот мел и стирал,
То тогда и пропал бы без вести.
Для чего же тогда б начинал?

Я ушёл бы от старых знакомых,
Хотя я никого и не знал,
Я нашёл бы друзей себе новых 
(Ведь я их никогда не искал).

Мел останется, это бесспорно.
Мой конец предрешён, словно космос,
Но каков? — ведь планета просторна!
Это знает единый лишь Господ

«В цепях (или в гостях, оставим на ваше усмотрение)»

В цепях (или в гостях, оставим на ваше усмотрение)

В гостях прекрасно может быть, конечно.
Однако согласиться должен каждый,
Что в гости мы идём вполне неспешно,
А из гостей идти совсем не страшно.

И как бы не было приятно, я устану,
И думаю, что каждый тут таков —
В груди одну всего имеет рану,
Мечтает быть свободным от оков.

Но дома быть поэтому и лучше,
Что под твои оковы сделан дом.
В чужих стенАх свои оковы душат,
Как никогда не душат на родном.

А если снять оковы — ты свободен,
Поэтому твой дом теперь везде.
Но кто их снял? Таких не знаю вроде.
Мы все в цепях скитаемся в тоске.

«Мне жаль людей, что чувств иметь не могут...»

«Мне жаль людей, что чувств иметь не могут...»

Мне жаль людей, что чувств иметь не могут,
Не слышать мир, не видеть — это боль.
Но всё ко Дню идёт от старта, то от Бога,
И главное довольным быть собой.

Рукой читает надписи незрячий,
Рукой с тобой беседует глухой.
А ты, придурок, верящий в удачу,
А значит ты не очень-то живой.

Ценить уметь — извечно нужный навык,
Владеет им так мало на момент,
Ведь людям больше нравятся забавы,
А чувства — это просто документ.

«Я — самодур, а ты вообще исчезнь.»

Я — самодур, а ты вообще исчезнь.

Ты не пришла. И что ты ожидала?
Я заменил тебя своим мирком.
В моём мирке, прости, ты — обезьяна,
А я живой, не стал пока кустом.

Да что тут есть? Фундамент был разрушен,
Моя вся личность сыпется в песок,
А кровь моя уж было стало гуще.
Ты ждёшь людей, а я смотрю в глазок —

Ко мне пришёл и жир, и даже старость,
К тебе пришла венерская болезнь.
Но я силён, а ты же просто слабость.
Я самодур, а ты вообще исчезнь

«А если бы я никогда не писал...»

«А если бы я никогда не писал...»

А если бы я никогда не писал,
А если бы я никогда не любил,
Если бы я никогда не бросал,
Если.бы я никогда не убил...

Было бы проще. Всё ясно как прежде:
Никчёмный, обычный, простой и живой.
Там не было света, исчезли надежды,
Я видел стабильность, но был ли покой?

Стал бы я доктором, физиком, трупом...
Кто я теперь? Проживаю я где?
Все ненавистники сбилися в группы,
Если бы не был я в этой беде...

Если бы я никогда не любил,
Если бы я не жалел ни о чём,
Если б кого-нибудь просто простил,
Если бы я растекался ручьём...

«Я бы просто хотел пообщаться...»

«Я бы просто хотел пообщаться...»

Я бы просто хотел пообщаться,
Обсудить бытовые дела,
Я хотел бы всегда улыбаться,
Чтобы радость во мне зацвела.

Кто бы ни был, уходит когда-то,
А хотелось чтоб кто-то остался,
Чтоб читать мои письма без даты,
Чтобы я завсегда улыбался.

Все уходят, останусь в печали.
Встречу старость в компании кошек,
Но меня и коты оставляли.
Я походу уже уничтожен.

Если честно, я тоже нормальный.
Я исправился даже за годы,
Сам уму своему я начальник,
Обзавёлся глубинной свободой,

Но остался никем без контактов.
Я бы плакал, но сил не хватало.
Ты сидел бы хотя бы для такта,
Пока тело моё не упало.

«Большая драма.»

Большая драма.

Наблюдаю я драму большую:
Разведёнка и дважды вдова
Не приемлет дитятку чужую,
Хочет сильно спихнуть на дрова.

Тот хотел подружиться поближе,
Был избит и обруган стократно,
А к тому же и сильно унижен.
Та не стала для сердца заплаткой.

Он ребёнок и просит играться,
Та его обзывает и бродит;
Если пыл не начАл убавляться,
То ребёнок получит по морде.

Разведёнка так думает много...
А читатель и знать не готов
Или это услышать без шока —
Речь идёт про обычных котов.

«Без мозга овцы нахрен не упёрлись...»

«Без мозга овцы нахрен не упёрлись...»

Без мозга овцы нахрен не упёрлись,
Кто дальше них — тот псина на цепи.
На паспорте моём все буквы стёрлись,
И сам я слаб (как можешь подсоби),

Но даже так я чуждый для уродов
И всех из них заставлю жрать песок.
Я — мозг и грусть под тусклым небосводом,
А все вокруг не ведают весов.

Я их лицом в асфальт холодно-грязный,
Душа не станет мягче — слишком поздно.
А я один. Кроваво-беспристрастный
Сияю я на брошенных подмостках.